Уже более уверенным шагом я пошел прочь. Это не более чем задержка. Небо над Пюи-де-Дом начинало проясняться. За последние несколько дней я стал суевернее самого темного крестьянина. Во всем вокруг мне чудились предзнаменования. Кусочек голубого неба означал, что фортуна смилостивилась надо мной и старик уступит. Я подрулил к замку.

– Мсье провел очень тяжелую ночь, – сообщил мне Фирмэн. – Утром приходил доктор...

– Мне назначено...

– Доктор велел, чтобы мсье не беспокоили.

– Доложите обо мне мадам де Сен-Тьерри.

– Хорошо, мсье.

Нет уж, без окончательной договоренности я отсюда не уйду! Что они, смеяться надо мной вздумали? Я стою тут, посреди вестибюля, словно какой-нибудь коммивояжер с ненужным товаром, которого собираются выпроводить, тогда как всё вокруг, и замок, и парк, – без пяти минут мои! Хватит, я по горло сыт этой комедией!

– О, мсье Шармон, – издалека воскликнула Марселина, – что же вы не проходите в гостиную.

И, когда мы оказались рядом, с неподдельной тревогой спросила:

– Что случилось?

– Мне нужно поговорить с твоим свекром.

Все разыгрывалось как в дешевом спектакле, с его репликами в сторону и фразами, которые произносят на авансцене. Уловив мое раздражение, Марселина попыталась меня успокоить:

– Я скажу ему, что ты пришел, но, уверяю тебя, он не в состоянии вести разговоры. В четыре утра у него был обморок... Мы всю ночь не смыкали глаз... Ты снова по поводу работ?

– Именно.

– Тебе не кажется, что это могло бы и обождать?.. Пойдем же в гостиную.

Гостиная, как, впрочем, и любая другая комната в замке, являла собой музей со всяким унылым старьем, где было дьявольски холодно.

– Хоть бы поцеловал меня, что ли, – обиженно протянула Марселина.

Я коротко чмокнул ее.

– Если хочешь, я напишу Эмманюэлю, – продолжала она. – Может, он скажет тебе, что...

– Вот это совсем ни к чему... "Эмманюэлю"! Какой чудовищный фарс! Просто уму непостижимо. Живой, он сближал нас. Теперь, поскольку я не мог ни открыть правду, ни обуздать свою ярость, он сеял между нами вражду.