Его, конечно, удивляла наша бестолковость.
Ефименко забежал сбоку, стараясь увидеть грудь четвертого человека. Увы, тщетно - за слишком высокой, слишком выпуклой грудной клеткой Пасынкова не просматривался не только плоскогрудый Мелихов, стоявший четвертым, но и вообще никого не было видно. Даже Парневского, уже прозванного благодаря своим ста двадцати килограммам - Дядя Пуд.
Странное нарушение привычной формулы ("грудь четвертого"), видимо, поразило старшину еще больше, чем наша неловкость. Не сразу сообразив, как исправить непорядок, Ефименко сначала заставлял курсантов одного за другим чуть-чуть выступать вперед. Вместо синусоиды получилась дуга. Да иначе выйти и не могло - чтобы углядеть кого-нибудь из-за Пасынкова, надо было обладать рентгеновидением.
Наконец Ефименко это понял. Подошел к правофланговому, спросил тихо:
- Та шо вы так выпялились, як на параде?
- Вы же сами приказали: грудь вперед, живот убрать.
Минуту или две Ефименко постоял около Пасынкова молча. Мы незаметно переглядывались. Вдруг старшина ожил и скомандовал:
- Курсанту Пасынкову - вольно! Остальным - равняйсь!
С тех пор Пасынков неоднократно привлекал всеобщее внимание. И не то чтобы он к этому специально стремился - само собой получалось.
В первую осень и зиму мы не летали-проходили теоретический курс. И Пасынков по всем предметам неизменно получал пятерки. Конечно, соображал он неплохо. Однако обладал еще и обаянием - нравился преподавателям. Фамилия "Пасынков" закрасовалась на доске Почета. Затем и школьная многотиражка стала печатать его портреты и призывать курсантов "учиться, как Пасынков!". Вначале вся эта шумиха меня коробила - казалось, что Пасынков просто очень честолюбив.
Но постепенно мое отношение к нему стало меняться.
Еще ранней осенью начались у нас всевозможные соревнования, главным образом по легкой атлетике. Помню, Пасынков занял первое место на стометровке. Его поздравляли, так как в оставшихся забегах должны были состязаться какие-то совсем невзрачные ребята. И вдруг один из них показал лучшее, чем у Пасынкова, время!