Юрий Долгорукий чаще всего увиден в романе глазами Дулеба, а его нравственные оценки не всегда принадлежат самому писателю. Отсюда нередкие поправки к ним, которые высказывают в романе и плавильщик Кричко, упрекая Дулеба, что тот "заблудился" между сильными мира сего, и даже верный Иваница, вступающий в спор со старшим другом. "...Ты, человек, который помогает людям в их страданиях. Теперь же сам прославляешь страдания", замечает он в ответ Дулебу, не соглашаясь, что "дела державные часто требуют от человека жертв".

Да, лекарь Дулеб, продолжая у Павла Загребельного галерею героев из народа, открытую в "Диве" зодчим Сивооком, более других выражает в романе народную точку зрения, но она не возвышается над эпохой, а принадлежит ей и рождена ее условиями. Условия же эти если и оставляют человеку возможность свободного выбора, то лишь такую, о которой говорит Дулеб: "Выбирать князей - это тоже добрая воля... Не они нас выбирают, мы их. Вот где свободный человек..." Свобода, конечно же, относительная - это тонко подмечает тот же Иваница, ссылаясь на свой небольшой, но уже достаточно горький житейский опыт: "Когда-то я был просто Нваница и не знал никаких хлопот, теперь стал тем, кого могут убить. Хотят убить. Ищут для этого, ловят. А за что? Во имя задуманного князем Долгоруким? С этой стороны князь, с другой стороны еще один князь. Иваница между ними. Один князь может убить Иваницу во имя другого князя. Но не во имя самого Иваницы, получается. Был ли кто-нибудь среди людей, кто просто защищал свое собственное имя, Дулеб? И чтобы убивали его за то, что он есть он, а не чей-нибудь прислужник, посланец, лазутчик, сторонник?"

Он прав, говоря так. Но согласимся, что правота эта несколько опережает реальный уровень социального сознания эпохи и потому кажется воспаряющей над грешной землей. Дулеб же прочно стоит на земле, трезво и здраво судит о своем времени и в меру этого понимания, в пределах отпущенной ему "свободы" совершает свой выбор.