Не скажите: именно против этой всеоправдывающей широты и неопределимости, всё с себя списывающей, невменяемой, и борется Толстой - за немногие чёткие нравственные критерии, которыми должен руководствоваться в жизни человек; не совсем зря обвиняли писателя в опрощении-упрощенчестве; и в основе его протестной "революционности" лежит как раз один из этих немногих критериев: отрицание неправедности существующего порядка вещей, несправедливости, нравственная, социальная и всякая другая правда в конечном счете. Из его непубличного оправдания "жестокости и безумия революционеров" (как меньшего зла, на его взгляд) и исходит гласная теперь, публичная статья "Не могу молчать" - в надежде, что это остановит обоюдное насилие террористов и власти? Никак не верится в это, ибо он-то хорошо знал о непримиримости бомбистов и револьверщиков. Значит, по Льву Николаевичу, путь оставался только один: власть останавливает ответный террор и, за неимением другой защиты, идёт на уступки за уступками, теряет "тайну и авторитет", слабеет, разлагается - и, наконец, сламывается, "воз переворачивается"… Вся власть - кому?
Угли раздулись-разгорелись, пламя вышло, пробилось из-под пепла непубличности - и в этом пламени "революционной практики", увы, пришлось неминуемо сгореть дотла всему, считай, публичному, публицистическому прекраснодушию в отношении нравственных возможностей реального человека, всем утопическим надеждам "толстовства" как такового. Грубо говоря, живая умосердечная ненависть Толстого (каким ни странным покажется это слово в отношении его) к существующему неправедному строю и охранительной идеологии победила в нём, по сути, его же, Льва Николаевича, установочную квазихристианскую доктрину.
Но в том-то и дело, что в результате этого внутреннего конфликта и "доктринального поражения" толстовства сама правда - и социальная, и нравственная, принципиальная, - осталась за Львом Толстым.