- Не-э, не успел, обоссался только! - под хохот и плач солдатни заявил Женька, и мы, бросив старшину, прихватив по пути Мишу, горько и безутешно плачущего в углу, за пирамидой с деревянными макетами винтовок, ринулись во двор, где такие же, обалдевшие от радости люди бегали, кричали, обнимались, целовались и хотели, но не могли придумать, что бы еще сделать такое, чтоб высказать, выразить, выреветь то, что разрывало сердце, переполняло грудь, плескалось волнами, пластало людей долгожданной радостью, долгожданным счастьем.

Пока шумел, кричал и волновался народ, наступило утро, рассвело, но никак и никого не могли собрать на построение и на завтрак. Шли кто как, кто когда, но в унылой столовке, за унылыми длинными столами, сколоченными из двух неоструганных плах, с дощатыми и тоже нестругаными сиденьями, за половником жидкого картофельного пюре, проткнутого в середине - для масла, которое отчего-то везде и всюду забывали плеснуть или плескали столько, что его и не видно было, или вместо масла пенился белый харчок, победное, праздничное настроение поутихло. Попили жидкого, жестяными тазами отдающего чая, съели хлеб со щепоткой сахару и попробовали снова выплеснуться в праздничный, заказарменный мир, но ворота и все выходы из расположения полка снова были заперты, удвоены возле них караулы, и только ползающие по крышам казарм солдаты, устанавлива- ющие наверху красные флаги и свеженаписанные плакаты, да громко ревевший у танкистов-соседей динамик - и напоминали, что ничего нам не приснилось, Победа на самом деле пришла!

Сразу же после завтрака меня пригласили к дежурному по части и без лишних слов препроводили на гауптвахту "за нарушение уставного порядка и оскорбление старшего по званию".

- Вы мене ще помянете! Ще помянете! - грозил мне пальцем Гайворенко-Пивоваренко. - Пр-рыкончим! Поки вы мэнэ прикончите, я вас сгныю у арестанской комори.

Гауптвахта располагалась рядом с прачечной. В подвальном помещении с низким потолком было сыро и полутемно.