Женщина ответила примирительно:

– Я об этом думала.

Потом она поднялась с кресла сзади и села рядом с ним. Я знала, что этот день на чём-нибудь сорвётся, но подслушанный разговор совсем расстроил меня, и вздохнула с облегчением, когда тётушка Эмма вернула всё в привычную колею:

– Послушайте, раньше таких людей просто не было. Это всё из-за правительства лейбористов.

– Мама, – сказала Джесси. – Сегодня у меня нет никакого настроения разговаривать о политике.

Наконец, мы доехали и сошли с автобуса. Тётушка дала кондуктору девять пенсов за троих, которые он взял без возражений.

– К тому же, они совершенно неэффективны, – продолжила тётушка.

Накрапывал дождик, и было довольно зябко. Мы пошли вверх по улице, сдвинув головы под зонтиком тётушки.

Тут мне бросился в глаза крупный заголовок на газетном стенде: «Сталин при смерти». Я остановилась, и зонтик запрыгал дальше без меня. Я давно знала этого продавца и спросила:

– Хорошо продаётся с таким известием?

– С ним это должно было случиться. Как жил, я думаю, так и случилось. А крепкий был, как бульдозер.

Он перегнул газету и протянул мне.

– Я смотрю, в такой жизни нет ничего хорошего. Сидячая жизнь. Читает отчёты и сидит на собраниях. Моя работа мне вот чем нравится: много свежего воздуха.

Джесси и тётушка Эмма остановились, пройдя несколько шагов, и, прижавшись друг к другу под зонтиком, смотрели на меня.

– Что случилось, деточка? – крикнула тётушка.

– Разве не видишь, что она покупает газету? – сердито объяснила Джесси.

Газетчик сказал:

– Сейчас, когда он помрёт, там много поменяется. Меня особенно не волнует, что там у них делается, но, кажется, они не очень привыкли к демократии. Я имею в виду, если люди чего-то не знают, то и не замечают, что этого у них нет.

Я поскакала под дождём к зонтику.

– Сталин при смерти, – сообщила я.

– Откуда ты взяла? – подозрительно спросила тётушка.