У стены стоял огромный письменный стол с табличкой, где значилось: «Полковник Роберт Л. Калхун». Сам полковник восседал за столом, курил длинную тонкую сигару и добродушно поглядывал в окно на собравшуюся толпу гарлемцев. Он точь-в-точь походил на человека с плаката, что так щедро расплачивался со сборщиками хлопка: то же худое ястребиное лицо, та же львиная седая грива, те же пушистые ниспадающие усы, та же седая эспаньолка. На этом сходство заканчивалось. Его голубые глаза были холодны как лед, и он был прям как палка. Но одет он был в такой же черный костюм, с галстуком-шнурком, а на безымянном пальце его левой руки был массивный золотой перстень с инициалами.

На краю стола сидел молодой блондин в замшевом пиджаке и покачивал ногой. У него был вид выпускника Университета штата Миссисипи.

— Ты будешь с ними говорить? — спросил он хорошо поставленным голосом с легким южным акцентом.

Полковник вынул изо рта сигару и посмотрел на кончик пепла. Движения у него были размеренные, вид невозмутимый. Говорил он медленно, взвешенно, с южным акцентом, таким густым, как патока зимой:

— Нет, сынок, пусть еще побурлят. Цветных не надо торопить, когда надо, они сами придут.

Молодой человек глянул в щель между плакатами в витрине. Виду него был обеспокоенный.

— Мы не можем ждать вечность, — недовольно сказал он.

Полковник ослепительно улыбнулся, но глаза по-прежнему излучали холод.

— Куда ты торопишься, сынок? Тебя ждет девушка?

Молодой человек покраснел, потупил взор и виновато признался:

— От такого сборища ниггеров мне делается не по себе.

— Ничего страшного, сынок, — сказал полковник. — Помни: это ради их же блага. Учись думать о черных с любовью и состраданием.

Молодой человек саркастически улыбнулся, но промолчал.