А. Г.: — В лучшем случае, Свидригайлова…

С. Г.: — Если и появляется герой, то это только Платон Каратаев, или отчасти Пьер Безухов.

А. Г.: — Так не компенсирует ли наш читатель отсутствие сильного героя в русской литературе западным детективом, где выбор сильных личностей богат — от интеллектуалов Шерлока Холмса, Эллери Квина, Эркюля Пуаро до зубодробильного Майка Хаммера?

С. Г.: — Совершенно верно! Но здесь сыграл свою роль наш коллективистский менталитет, в котором сильная личность должна быть на втором плане, после коллектива, а не наоборот. Поэтому наш сыщик-коллективист, опирающийся на силу системы участковых, невидимок-агентов, про которых, кстати, раньше и писать было нельзя, значительно проигрывал в привлекательности образу индивидуалиста-преступника с неизбежным отрицательным шармом. Я как-то уже писал о том, что один западный политолог исследовал нашу литературу и сделал вывод, что у нас нет сильных личностей, а значит, и бояться нас не следует. И в этом мне видится большая вина наших писателей, хотя, конечно, и не столько их — не создавших сильные образы, скажем, завоевателей Сибири, один Ермак Тимофеевич стоит всех Следопытов, ковбоев, скваттеров вместе взятых! Сколько можно создать мифологии вокруг этого имени, его товарищей. А наши прославленные землепроходцы — Дежнев, Атласов? Одно только покорение рек Сибири, гор, тайги, священного Байкала — целая эпопея могучего народа, породнившегося с коренным населением. Когда я только начинал издательскую деятельность, то объявил конкурс на определение нашего русского вестерна, точнее «истерна». Пока еще никто не ответил.

А. Г.: — Может быть, отсутствие понятия, положительного сильного героя, жанра говорит о том, что не было самой потребности? Американским вестерном руководила потребность закрепить индивидуалистические стремления человека. У нас культивировался «коллективный подвиг народа», но, пусть это банально, однако народ состоит из личностей, точнее, должен состоять, хотя наша философия доказывала нечто иное…