- Катя Белоус пойдет в девятый. И ты пойдешь, если подтянешься. Бригадный обещал. А будущим летом возьму в море. Только старайся. Чтобы дорога в училище Фрунзе была тебе открыта...

С этой надеждой Алеша вернулся на свой буксир.

Но все сложилось по-другому.

В школе он проучился только год. Осенью, сдав за восьмой класс, Алеша поступил в девятый и переехал в интернат, устроенный для тех ребят, чьи родители жили далеко от школы, - в лесу у перешейка на северо-востоке, в Рыбачьей слободке на западном берегу, или на Утином. По субботам ребята разъезжались по домам, к понедельнику возвращались с уймой новостей. Чего только не узнавал Алеша от ребят, побывавших дома! И про Гранина, какой он веселый, расстроится - сядет возле штаба с гармошкой играть "Сама садик я садила", а по воскресеньям мчит спозаранку на мотоцикле к летчикам, Белоус учит Гранина летать... А тот оркестр из трех баянов, который встречал в гавани первый караван, это Думичева Сереги затея, лучшего сапера на границе, он до службы баяны настраивал, артист...

Одному Алеше некуда ехать в воскресенье. Его родной дом - "Кормилец", занесший его на Гангут, но и "Кормилец" не мог всегда ждать у причала девятиклассника Горденко.

Шустров все чаще отлучался в Таллин, буксируя суда для ремонта, а потом и сам остался с "Кормильцем" в Таллине до весны: надо же и этого трудягу привести в порядок.

Алеша искал на причалах знакомых. До Густавсверна далеко, Алеша возвращался ночевать в пустой интернат.

Не только для него, для всех в общежитии был праздник, когда приходили с "Двести тридцать девятого" рулевой Андрей Паршин и сигнальщик Саша Саломатин. Гостинцы, посылочки от командира, от мотористов ссыпались на стол. Начинался пир. Но вершиной праздника становились "были и небылицы сигнальщика Саломатина, профессора по компоту", как называл его Паршин. Добрый и словоохотливый, Саломатин усаживался на табурет, щурил глаза, зоркие, знатные на всю Балтику, и заводил: "Назначили нас в дозор в квадрат тридцать два..." Пауза внушала ребятам трепет и уважение к квадрату "тридцать два". Сигнальщик, выдержав паузу, продолжал: "А лейтенант Терещенко сами знаете, какой человек..."