- А я женился, - вдруг сказал Бахметьев.

- Да ну? - удивился Аренский.

- Невозможно, - не поверил Константинов.

- Факт. Женился. Как полагается.

Константинов неодобрительно покачал головой:

- Таким молодым совсем не полагается.

Аренский вдруг крикнул: "Горько!" - и через стол полез целоваться, а Гакенфельт не то засмеялся, не то закудахтал.

От всего этого к горлу комком подступала тошнота, хотелось убежать и расплакаться, и не было никакого выхода. Но Константинов поднял руку и сказал:

- Стоп! Прекратим разговоры на печальные темы, Кто хочет мороженого?

И сразу в зале поднялся дикий шум и выкрики, и оркестр начал играть какой-то торжественный марш. И сквозь дым и туман стало видно, как все сидящие поднимаются и все как один смотрят на столик "Джигита".

Но одним из первых вскочил на ноги Константинов.

- Прошу встать. Это их национальный марш, Бьернборгский. - И, когда встали остальные, вполголоса пробормотал:- Политическая демонстрация по нашему адресу. Ладно, я им тоже продемонстрирую.

Он первым зааплодировал, когда марш кончился, но, поаплодировав, вынул из кармана пистолет, положил его на стол и в наступившей полной тишине скомандовал оркестру:

- "Марсельезу"!

Два раза повторять свое приказание ему не пришлось, и зал быстро и исправно снова поднялся, Без восторга, конечно, но с полным уважением. Пистолет лежал у всех на виду.

- Что вы сделали? - ахнул Гакенфельт, - Она же революционная...

- Тихо! - ответил Константинов." - Это сейчас наш гимн. Другого у нас нет.

И они стояли навытяжку: Аренский, с глупой улыбкой, Гакенфельт, бледный и растерянный, Нестеров, о неожиданным светом в глазах, и торжественный Константинов. И в зале гремела широкая песня, придуманная совсем не ими.