- Что ты? - удивился Овцын.

- Ничего, Степанчик, золотко. Я просто очень рад, что мы с тобой будем вместе плавать. - И Бахметьев обнял Степу за талию. Он в самом деле был рад. Он его всегда любил.

- Ну вот, ну вот. - Овцын широко улыбнулся и даже покраснел. К Бахметьеву он с самой шестой роты испытывал нечто вроде институтского обожания и теперь совсем сконфузился. Отскочил в сторону и, стараясь выглядеть равнодушным, спросил: - А знаешь, кто еще будет с нами плавать?

- Разрешите? - раздался новый голос, и Бахметьев повернулся к двери. И, взглянув, снова не поверил своим глазам. Перед ним, неподвижный и невозмутимый, стоял Плетнев.

- Вот кто, - торжествующе сказал Овцын. - Помнишь, как он обучал нас минной премудрости и подсказывал тебе на репетиции?

Зачем только Степа сдуру сунулся? Еще бы Бахметьев забыл Плетнева после того, что между ними произошло! Он даже слишком хорошо его помнил, и теперь ему трудно было с ним заговорить.

- Здравствуйте, Плетнев, что расскажете?

- Здравствуйте, - и после легкой паузы: - Господин мичман.- И, еще подумав, спросил; - Кто тут будет минный офицер?

- Я, - ответил Бахметьев. - В чем дело?

- Являюсь. Назначенный в ваше распоряжение старший минный унтер-офицер Плетнев.

6

Прекрасно впервые в жизни чувствовать под ногами мелкую дрожь стальной палубы, слышать ровный и густой голос вентиляторов, обонять запах теплого машинного масла и видеть вогнутую дугой волну, бегущую вдоль борта, и кипение белой пены за кормой.

В такие минуты ощущаешь миноносец живым существом, а самого себя неотъемлемой его частью. В такие минуты хочется петь и смеяться, и если не делаешь ни того ни другого, то только потому, что это выглядело бы несколько нелепо.

Солнце ярко светило с левого борта. Чайки, качаясь на узких крыльях, плавали в синеве наверху. Скользя по зеркальному, штилевому морю, за корму быстро уходила высокая башня маяка Грохара.