Овцын тяжело вздохнул. Он был окончательно сбит с толку, что, впрочем, и неудивительно.

- Кроме того, имей в виду, что у нас на "Джигите" не так, как везде. У нас ни революцией, ни политикой никто не занимается, - и совершенно механически Бахметьев закончил: - Некогда.

Конечно, все это было невероятно бестолково.

Мне просто стыдно за Васю Бахметьева, что он, на чав почти осмысленно, вдруг припутал целую кучу чужих, отнюдь не слишком умных рассуждений, вплоть до цитат из Гакенфельта.

Однако я ничего не могу сделать. Все эти рассуждения были в ходу среди морского офицерства тех неопределенных времен, хотя и напоминали мысли страуса, спрятавшего голову и полагающего, что все обстоит превосходно.

И, конечно, так же как и вышеупомянутый страус, Бахметьев жестоко ошибался.

Сидевший на рундуке в унтер-офицерском кубрике Семен Плетнев, не поднимая глаз от своего шитья, спросил:

- Значит, все больше эсеры?

- Да нет, - нерешительно ответил великан Мищенко, старший артиллерийский унтер-офицер и председатель судового комитета, - всякие, конечно, есть, однако у нас споров не бывает. Хорошо живем.

Плетнев зашивал рабочую рубаху и не торопился. Клал стежок к стежку, ровно и. аккуратно, изредка опуская свою работу на колени и любуясь ею издалека.

- Хорошо, говоришь, живете?

- Сил нет как хорошо, - усмехнулся хозяин левой машины унтер-офицер Лопатин. - Прямо как бывшие цари, только чуть похуже.

Мищенко покосился на него, но промолчал. С Лопатиным было опасно связываться.

- И не спорите? - снова спросил Плетнев.

- Это как сказать, - ответил Лопатин, и Мищенко опять промолчал.

С этим Лопатиным нужно было бы познакомиться поближе и поговорить по душам, а пока что ни на кого не нажимать и не обострять разговора.

- Значит, всяко бывает. Как у всех людей, - сказал Плетнев.