25 февраля 1990 года

Из реплик в узком кругу, из звонка ко мне Раисы Максимовны я почувствовал, что Горбачев готов уйти. Великое дело он уже сделал, а теперь, мол, сам народ, которому он дал свободу, пусть решает свою судьбу как хочет и как сможет. Впрочем, держит его чувство ответственности и надежда, что все-таки еще можно «упорядочить процесс».

На что же опираться Горбачеву в нынешней ситуации? Народ он оттолкнул пустыми полками и беспорядком. Перестроечных партийцев — объятиями с Лигачевым. Перестроечную интеллигенцию — заигрыванием с Бондаревым, Беловым, Распутиным. Националов — тем, что не «отпускает» их либо не «спасает» одних за счет других. Упущен шанс: надо было сразу после январского Пленума, в чрезвычайном порядке, в нарушение конституционной нормы созвать Съезд народных депутатов. Сыграть на том, что они — сами народные депутаты — полномочны решать, законно они или незаконно собрались в Москве, чтобы избрать президента.

А между тем вчера умер Дезька. Горбачев явно ведет дело к реальной многопартийности. Иначе не могла бы появиться записка за подписью Кручины и Павлова (зав. Отделом адморганов ЦК) об инвентаризации партийного имущества и подготовке к передаче государству всего того, что принадлежало партии (механизмы шифроинформации и связи, закрытые телефоны, партийные здания, гебешная охрана, просто непомерная для политической партии как таковой, и т. д.). Срок — 2 месяца.

В пятницу приходил ко мне Креддок (внешнеполитический помощник Тэтчер). Выяснял, продержится ли Горбачев, и в этом контексте — об объединении Германии. Боятся. Мадам больше кого бы то ни было в Европе боится, как бы Великобритания совсем не лишилась положения великой державы. И логика, и аргументы ее посыльного понятны и в общем те же, что и у нас. Но для них выход — Германию в НАТО. Я с ним полтора часа говорил, держался совершенно натурально, без всякой самоцензуры. А опомнившись, не сразу сообразил, что разговаривал отнюдь не с «товарищем».