Утром принялся читать номер «Нашего современника» посвященный молодежи. Похоже, кое-что здесь фантастически интересно. Пока читаю двадцативосьмилетнего Евгения Чепкасова. «Хромающий человек. Петербургская повесть»

16 января, понедельник. Тихо-спокойно полупереселился на второй этаж на кафедру, и здесь мне нравится. Что-то случилось со временем, оно как бы расширилось и приобрело объем. Может быть, многое из собственной моей энергии уходило в грязные стены ректорского кабинета? Кстати, принялись в кабинете мыть стены и потолки, — какая, оказывается, была потрясающая чернота. Это как же наш доблестный Владимир Ефимович так все со своими помощниками и надзирателями умудрился запакостить?

Уж если я завелся на такой недружественной ноте, то, по мере того как у меня происходит осмысление недавних событий, я все строже и строже отношусь к некоторым людям, своим коллегам. И здесь я даю себе право хотя бы здороваться с разной степенью сердечности. Недаром кое-кто меня по дороге останавливал и, пряча тревогу, участливо спрашивал: как, дескать, я. Я упорно демонстрирую, что знаю о двурушничестве многих и не хочу этого скрывать. А коллеги хотят теперь же получить отпущение грехов: иначе совесть будет мучить, плохой сон, несварение желудка, все хотят и перед собою быть совестливыми, цивилизованными и безукоризненными членами общества и чтобы никто даже не догадывался об их пакостности.

Днем обедал с Борисом Николаевичем, представил его Альберту Дмитриевичу, познакомил с В.А.Харловым, за обедом говорил о проблемах общежития и предложил создать комиссию по замечаниям, которые можно отыскать в предвыборных программах кандидатов. Говорил о приеме в институт: ну понято, что выучили детей, но теперь уже идут племянники и внуки, не слишком ли? Издалека видел Мишу, Людмилу Михайловну, слышал из кабинета аффектированный голос Зои Михайловны. У них теперь своя жизнь никак не соприкасающаяся с моей. С удовольствием рассказал о своем разговоре с Оксаной.