Предпосланное конкретной пьесе, это признание драматурга может быть перенесено на все его творчество и истолковано как художническое кредо, суть которого сводится к глубокому и не-тускнеющему понятию: гуманизм.

При всем при этом несколько лет назад мы бы назвали комедии Штраля «острыми», «на грани проходимости», а иные и вовсе «непроходимыми» — до того они густо наперчены, обтекаемо говоря, социально-критическими репликами и монологами. Сидящий в нас внутренний цензор непременно бы восстал, наткнувшись в пьесе, допустим, на такое место, где персонаж, высокопоставленный ответственный работник, рассказывает на отдыхе политический анекдот («А это слыхали? Встречаются Хонеккер, Брежнев и Картер…»), или прочтя такой вот афоризм: «В идеологии доблестный работник предпочтет не срывать яблоко, а дождаться, пока оно упадет само. А потом еще и удивляется, если оно окажется червивым». Ныне же наш избалованный гласностью читатель едва ли будет этим потрясен. Значит ли это, однако, что пьесы Штраля теперь «не звучат»? Конечно же, нет. Ибо дело вовсе не в том, чтобы взять ноту повыше, а в том, чтобы голос был крепок и мелодия хороша (кстати, в бесплодности такого состязания по части «остроты», кажется, уже убедились наши театры, бросившиеся поначалу вдогонку за газетной публицистикой, но вскоре понявшие, что им все равно не угнаться). Как и прежде, предметом исследования для театра, для подлинного искусства остаются три бескрайних поля: человек, общество, мир. На этих полях от сотворения мира и по сей день идет вечное сражение между добротой и бездушием, порядочностью и подлостью, разумом и глупостью, жаждой социального обновления и желанием держать общество в железном корсете, борьба между идеей всечеловеческого братства и маниакальной тягой к мировому господству.