- Возьми свои кресты, дед!

Старик растерянно посмотрел на кресты, потом на офицера, потом опять на кресты.

- Может, я что обидное тогда сказал? - пробормотал он. - Так извините...

- Нет, чего уж! - усмехнулся офицер.

- Это за немцев кресты. Ерманцами мы их тогда звали. Ты уж не осуди, родимый! Горькое у меня в те поры сердце на вас было.

- А у меня? - закричал Дорошенко. - А мне легко было? Из родных-то мест уходить?

- Большое тогда было отступление...

- Мне, может, каждая бабья слеза душу легла. Ведь и мои где-то... так же... - Он стиснул кулаки и сказал уже тише: - Нет, ты забери свои кресты, дед. Спрячь! Ты мне их чуть не в лицо кинул, а я поднял... и все за собой таскал. Тяжелые твои кресты, дед! Возьми! Теперь мне не надо. Теперь мы немцев не хуже вашего бьем. - И он вдруг засмеялся.

Засмеялся и старик.

- Признал теперь, дед, вспомнил? - смеялся Дорошенко.

- Как не признать!

Дед взял лампу со стола, поднес к лицу офицера.

В мрачных глазах Дорошенко запрыгали огоньки.

- Ну, такой же? - усмехаясь, спросил офицер.

- Словно бы рубцов прибавилось... ась?

- Солдату рубец что Георгиевский крест. И у тебя, дед, словно б морщин больше стало.

- Ох, сынок! - Война все метит. Вас, военных, - шрамами, нас, отставных, - морщинами. - Он вдруг неожиданно, по-стариковски всхлипнул. Пришли-таки избавители! Не обманули!

- Не обманули, дед? - обнял его за плечи Дорошенко.

- Не обманули.

Кто-то кашлянул за спиною Дорошенко.

Только сейчас, оглянувшись, увидел Дорошенко, что в хате еще человек есть. Видно, лежал он раньше на печи, а сейчас, свесив босые ноги, вслушивался. Был это человек средних лет, в суконной солдатской гимнастерке.