Последним выступает доцент Муратов. Он заканчивает свою пылкую речь словами: "До сих пор мы с вами, товарищи, изучали историю. А теперь мы сами будем ее делать!"

Подъем был такой, что, если бы тут же стали записывать добровольцев на фронт, все бы уже тогда стали ополченцами... Запись в ополчение тогда еще не началась, и мы вернулись в свои аудитории. Сессия продолжалась, но проблема "тройка - пятерка" разом потускнела. Впереди - это мы уже понимали - был другой, куда более грозный экзамен...

КНИГОЛЮБЫ

(Из записок военного переводчика)

Мы оставляли город. Там, позади, в окопах, отрытых вдоль берега Луги, еще держал оборону один из полков нашей дивизии.

Город горел. Полуторка, на подножке которой я ехал, держась за дверцу, медленно ползла по горящей улице. Воздух был насыщен зноем и треском. Порой казалось, что мы находимся в топке большой печи, растопленной сухими дровами. Трещали пылающие деревянные дома. Доносился треск пулеметных очередей.

В небе то и дело рвалась шрапнель, и в его синеве то тут, то там растекались кляксы разноцветных чернил - красных, желтых, бело-голубых...

Наша полуторка плыла в самом конце потока беженцев. Машина принадлежала штабу полка. Везли на ней в тыл полковое имущество. Сопровождал его адъютант командира полка - лихой и шумный старший лейтенант Ковригин. Ему подчинялись шофер Вася и два бойца, ехавшие в кузове.

Старший лейтенант стоял на подножке справа от кабины и то и дело покрикивал: "А ну примите в сторону! Дорогу! Дорогу! Гуди, Вася! Гуди!"