— Жил я хорошо. Ну и попади я в оккупацию. Остановился у меня в доме немец-лётчик. Стоял две недели.

Жарков смотрит со злобой на фотографию и вздыхает. Ефрейтор на фотографии с тусклым сонным лицом, с большими, как дверь, плечами. Жарков говорит:

— Тут их наши нагнали. Ну, они и сожгли всё село, и мою хату тоже пожгли, и ушли. — Он стучит ногтем в лоб ефрейтора и продолжает: — И этот ушёл. Он мою хату поджигал. Ушёл, да вот пришлось встретиться.

— Где же вы встретились?

— А есть такой город Делица, южней, как его, этого Штаргарда. Дак там они, немцы, посёлок для особо почётных инвалидов выстроили. Ну, и мой, этот поджигатель, там поселился. Битый враг: протезу я его ножную там нашёл.

— А его самого?

— А сам-то убёг, а фотографии все на стенах. Нас разместили там на постой. Я гляжу и говорю: ребята, ох, вот этот мой. Он, вглядываюсь, он. Могу ли я ошибиться, когда он мою хату жёг?

— Вряд ли ошибётесь.

— Для чего фотографию носишь?

— Ношу. Как пленных ведут, я к ним. Нет ли ефрейтора тут? Мне б его увидеть…

Таково мнение красноармейца Жаркова, записанное почти слово в слово. Торжествующая свинья — немецкий ефрейтор, жёгший дома в России, — бежит теперь из своего дома, что, в городе Делице, возле Штаргарда. Красноармеец Жарков хранит в кармане фотографию преступника, твёрдой ногой по прочной дороге идёт за ним следом.

Хмуро и мрачно чувствует себя Германия. Отчаянно, напрягая всю злобу и коварство, защищается она. Кичливость её исчезла, надменность ушла, остался одни жестокий, упорный, надсадный вой зверя, вой зверя подыхающего…

В Штаргарде я получил подарок, место которому, пожалуй, в будущем музее Великой Отечественной войны.