— Отстань! — заорал Гурвич, резко оттолкнув ее.

— Ты чего, совсем? — обиделась Наташка.

— Извини… У меня… У меня друг умер.

— Как умер?

— Отравился… Или отравили…

— Отравили?! — изумленно уставилась на него девушка.

— Да… Но это начало. Всех нас перебьют… Я как чувствовал…

Он начал одеваться.

— Надо ехать… Надо…

Девушка смотрела на него, как на психа…

— Извини, крошка, — застегнув рубашку, кинул он ей. — Пока.

Он вышел из бани, согнувшись от удара мокрого снега. С утра зарядил этот снег, будь он неладен. И тучи — низкие, давящие. Куда подевалось вчерашнее солнце?

— Во, психический, — покачала головой деваха, глядя на захлопнувшуюся дверь.

— Люблю огонь, — сидящий на корточках молодой плечистый чеченец с наивным дурашливым лицом ткнул кочергой в уютно потрескивающие в камине поленья. — В горах огонь — тепло, хорошо… И редко.

— Почему редко? — спросил Глеб, комфортабельно устроившийся в плетеном кресле с мягкими подушками.

— Огонь — нельзя. Самолет прилетит. Вертолет прилетит. Снайпер ударит… В спальный мешок спишь. Там хорошо. Тепло. Но огонь лучше.

— Долго воевал?

— С тринадцати лет. Отец воевал… Я воевал. А ты?

— Пришлось маленько.

— За кого воевал?

— За всех, — хмыкнул Ратоборец.

— За всех — это правильно. Дураки воюют просто так. Умный воюет за деньги. Нет денег — нет война.

— Хорошо хоть платили? — поинтересовался Глеб.

— За работу. БТР убил — платят много. Солдат убил — платят так себе. Офицер убил — платят нормально. Война. Выгодно.

— Это верно…

— Руслан хорошо тебе платит? — как бы невзначай бросил молодой чеченец.

— Иногда неплохо… Чаще — так себе.

— Руслан жадный… Ты сильный. В тебе воин виден. Сейчас мы с братом отлежимся, тогда поехали с нами Чечня.

— В горах воевать?