После этих слов девочка прижалась к отцу, а остальные дети, потеряв ко мне всякий интерес, продолжили поодаль играться в пыли.

Джилани разлил чай по пиалам, жестом пригласил меня и Абдуллу к импровизированному обеденному столу. Зеленый чай как нельзя кстати пришелся в жаркий день и, смакуя, я пил его мелкими глотками.

Серьезную беседу первым продолжил Абдулла. Вообще, собираясь за чаепитием, афганцы любят посудачить о высоких материях и, уж тем более, о политике в любых её проявлениях. Абдулла в этом плане не был оригинальным разговор повел о складывающейся военно-политической обстановке в стране, о том, что будет с Афганистаном в необозримом будущем, после того, как закончится вторжение «шурави».

— В моем отряде говорят всякое. Одни настаивают на продолжении войны до победного конца, с уничтожением «шурави» и их прихлебателей из числа «малишей»

Другие готовы хоть сейчас разойтись по домам. Но бойцы не уверены, что их не перебьют поодиночке после того, как они выпустят из своих рук оружие. Мои «нафары» часто спорят друг с другом, и порой эти споры заканчиваются дракой. Сдерживать их становится все труднее…

Глотнув очередную порцию чая, я ответил Абдулле вопросом:

— А что ты сам думаешь по поводу того, о чем говоришь?

Абдулла, сделал вид, что не расслышал сказанного, задумчиво смотрел куда-то в сторону.

— Знаешь, мошавер,

Абдулла отпил чаю, собираясь с мыслями. По его смуглому лицу заходили желваки, которые было видно даже под бородой.

— После революции все ключевые позиции в Кабуле прибрали к рукам «парчамисты», несмотря на то, что во главе партии был «халькист» Тараки. Как не парадоксально, но от «халькистов» уже в тот период избавлялись всеми правдами и неправдами, отсылая их для выполнения партийных заданий подальше от Кабула. Эта участь не обошла и меня. Я вернулся в свой родной Кандагар, чтобы возглавить партийную ячейку в Аргандабе.