Но сказки нету, даже той маленькой сказки, которая породила нас и истомила душу мечтой о неведомом, не стало.

Второй день мы с товарищами едем на оседланных лошадях по кинутой земле, по зарастающим дорогам, по улицам уснувших деревень. Мы едем к отставному полковнику, который остался где-то в пустой деревушке Осередышек и переселяться не хочет. Не подчиняется. Военный человек, хотя и отставной, но полковник и не подчиняется!..

- Дурак! - сказал о нем зампредрика Валентин Афанасьевич Мутовкин, а еще мой фронтовой товарищ, пригласивший меня в этот северный болотный край поесть клюквы и "закусить" настоящим пивом, если брюхо солдатское не сдало, то и новым сортом вина "самогнали". Этому вот Вальке Мутовкину, моему товарищу, обремененному крупной районной должностью, и поручено было съездить к отставному полковнику и провести с ним "индивидуальную работу". Валька повез меня сначала на газике, потом мы ехали на подводе, теперь вот верхом, и я приучал себя к мысли, что одиннадцатого, то есть пешеходного номера нам не миновать.

- Дурак! Сивый дурак!.. - сколько уж раз за дорогу повторил Валька, и я не удержался, рассказал ему о том, что в нашем городе по пристани ходит летом мальчик в беретке, больной мальчик, он гудит пароходам и подбирает на перроне мусор. Как-то девица туристического вида, в оранжевых штанах и темных очках бросила на настил бумажку, мальчик поднял ее, отнес в урну и сказал; "Нехорошо! Тетенька-уборщица старенькая, больная, а вы мусорите!"...

- "Гы-ы, дурак, дурак!" - стала тыкать в него пальцем девица, и все вокруг засмеялись.

- Ты это обо мне? - круто повернулся Валя Мутовкин, и под носом у него побледнело.

- Нет, - сказал я, - мальчик тот не идет у меня из головы, а думаю я, о чем мне и полагается думать, - о нашей литературе...