Вот в такой-то слякотный день дядя Кузя вышел из птичника, глянул на небо и почтительно помянул "небесную канцелярию", потом на хохлаток взглянул. Затаились хохлатки, прижались одна к другой: вместе теплее. Одна курица до того заспалась, что с завалины свалилась. Захлопала она крыльями, возмущенно закудахтала, да так внизу и присела - неохота ей снова на завалинку взлетать. Петух глянул на нее сверху, приоткрыв один глаз, и как-то знобко, старческим горлом проскрипел: "У-ух, кура-дура, вовсе обленилась..." - и сам тут же сомлел, засыпая.

Привык дядя Кузя к шуму и беспокойству на птичнике. До того привык, что тошно ему стало смотреть на всю эту картину.

- Дрыхните, окаянные, дрыхните! - рявкнул он. - А чем я вас кормить буду?

Куры в ответ только слегка колыхнулись. Плюнул дядя Кузя с досады и пошел к председателю - требовать корм птицам.

Председателя он отыскал на дальнем поле возле тракторов. Несмотря на непогодь, трактористы работали, таская машинами прицепы.

Выслушал председатель дядю Кузю, на пенек присел и задумался. Потом поднял усталые глаза:

- Ты слышал про человека, у которого голова пухнет?

- Ну, слышал.

- Так это я. Голова у меня, как перезрелая тыква, скоро развалится.

- Ну и что из того? - возразил дядя Кузя. - Твоя голова за все в ответе. Оставишь без корма птицу - еще шишек тебе на голову посадят.

- Посадят, - уныло согласился председатель, - и не одну. А все-таки ты от меня отвяжись. У меня не только твои куры на уме. У меня хозяйство...

- Кура - тоже хозяйство.

- Слушай, Кузьма Варфоломеевич, добром тебя прошу - исчезни! Отдадим половину кур на мясозаготовки - и все дела.