Муха же Цокотуха - вихрь, полет на Брокен, Вальпургиева - причем белая ночь! В ней цирковой парад сенсационных номеров мчится как неразрывный сюжет, и феерия стиховых фокусов приводится к монотонной фразе колыбельного покоя.
Сколько бы ни рассказывал впоследствии Корней Чуковский, что годами готовился, изучая русский фольклор и психику детей (и вправду - изучал), - в этом его тексте (и в нескольких других) случилось что-то такое, чего не было в фольклоре, - вообще не бывало нигде и никогда, просто дремало в невидимой бездне возможностей русской речи. Из нее, как бы подземным толчком, выступил новый остров.
(Да, на острове водились демоны. Неспроста Корней Чуковский подбадривал себя гипотезой, будто все маленькие дети - сумасшедшие: избывая в этих стихах свой страх жизни и смерти, он создал, что называется, резонансные структуры для каких-то страшно древних импульсов младенческого интеллекта: иные стихи превращают его нервный тик - в клич свирепых дикарей, пропащих подданных Повелителя мух: "Нам акула Каракула Нипочем, нипочем, Мы акулу Каракулу Кирпичом, кирпичом, Мы акулу Каракулу Кулаком, кулаком..." Отчего-то сразу вспоминаешь - вместе с Лидией Корнеевной: "А мучительства! Любимая наша игра. Уше-вывертывание. Голово-отрубание. Пополам-перепиливание (ребром руки поперек живота). Шлепс-по-попс. Волосо-выдергивание... Надежные руки, большие, полные затей...". Но это в скобках, в скобках.)
Такие удачи выпадают очень немногим, - он не мог этого не понимать. И сама обстановка этой удачи - ударившей, как молния восторга, - память об этом танце с клоком обоев (ему ли было не знать, с кем происходят - и то лишь изредка такие вещи!) - не могла не обольстить его надеждой на новое - наконец-то желанное! - перевоплощение: в самого себя...