Как это уехать насовсем?! Как это? Мы же так нужны друг другу! Так быстро привыкли один к другому, как будто век прошел со дня нашей встречи, а не месяц... И вот насовсем?! Как это у тебя будет своя жизнь? Какая такая своя? Ни хрена подобного! Никакой своей жизни! "Каждая минута, каждое мгновенье, все, что есть и будет в жизни и судьбе". Я этот стишок сразу запомнил. Наизусть. Хороший стишок. Складный и, главное, правильный: "Все это тебе...".
Тут из-за угла высунулась Валентина Уланова и сказа
- Все! Пора!..
- Чего пора?
- Уезжать Маше пора, вот чего! - задушевным голосом просипела Валентина Уланова и упала подруге на грудь. А та, сразу сделавшись лицом не румяная, а сизовато-бледная, гладила ее по голове и все так же отрешенно глядела в какую-то неведомую даль глазами, в которых остановились и отвердели слезы, и лишь полуоткрытые губы ее редко и мелко вздрагивали, да хваталась она за горло и словно сощипывала что-то с шеи.
"Ох, какая сильная эта маленькая бабочка!" - успел еще подумать я и, услышав сигнал машины, ринулся впереди подруг, в плачущий, обнимающийся, целующийся народ и, на бегу спросив у кого-то, где вещи Корякиной, запрыгнул в кузов и в чьи-то охотно подставленные руки подал чемоданчик в фиолетовом чехольчике с красной матерчатой полоской, шинель и баульчик с ручкой, в котором холщовыми ремнями была увязана постеленка.
Маша стояла среди двора, обнявшись с подругой, я чуть в стороне, около вещей. С уходящих со двора машин неслось:
- Счастливо, Машенька!
- Не обижай!
- До свиданья! Пиши! Пишите!..
- До свиданья! До свиданья! Счастья вам!..
- До-о-олгих ле-эт,..
И в полный рост стоящая, то и дело шатающаяся и падающая, и подхватываемая руками, забайкальская черноглазая, крепенькая телом, статная подруга Маши, тоже Машенька, обливалась слезами и кричала; - Маша! Маша! Витя! Витя! Маша! Маша!..