Сбитую "раму" приписали какой-то зенитной части. Колька-дзык возмущался:

- Ну на груде, на моей боевой груде "Отечественная" была, а каким-то портяночникам ее отдали. Вечно, ннамать, мне не везет.

Шло время, война катилась вперед на запад, и Колька-дзык утвердился-таки на своем законном месте. Распоряжался людьми, проводил нужные работы, точнее, не мешал их проводить, не путался под ногами, не изображал перед бывалыми солдатами большого начальника. И только ничего он не мог с собой поделать, когда садился в газушку, направо от шофера. Лицо его тогда было преисполнено важности и даже величия, на зов дивизионного: "Командиры, ко мне" - мчался сломя голову, придерживая заправленную под ремень планшетку, в которой лепился обрывок какой-то старой карты, фотокарточки разных его шмар и письма от якобы его многочисленных возлюбленных.

Вернувшись с короткого совещания, где он знал уж свое место, не лез в середку, взводный коротко командовал шоферу:

- Дзык, военный! - и из кабины уже перегибался к нам в кузов: - Мчимся без остановок в прорыв, - по большому терпеть або ловчиться опростаться на ходу, но не валить на радиатор вослед идущей машине, ссать через борт, у кого отломается и потеряется, пеняй на себя... Х-хы. Дзык, военные!..

И очень возлюбил Колька-дзык возглавлять команды по добыче пропитания, всяческих трофей, завел сапожника и портного тайно содержал уже давно во взводе, который пришивал карманы к гимнастеркам. Из трофейной танковой кожи первые сапоги были сшиты взводному, - парусиновые, форсистые, годные для танцев, которыми он где-то обзавелся, давно уж презрел, такие сапоги штабникам, танцорам, но не командиру взвода управления, мотающемуся то по брюхо в грязи, то по брови в пыли.

Вообще он у нас приоделся, ободрился, наган на трофейный "вальтер" сменил, медаль "За боевые заслуги" получил и, если б по барачной привычке не пил, не выражался, давно бы уж и ордена удостоился.