Мы попытались подняться с пола.

- Сидите! Сидите! - стеснительно сказал младший лейтенант и поискал, на что бы сесть. Сесть было не на что. Скамейки и другое имевшееся в хате дерево мы пустили на дрова. Дым из печи шел больше в хату, но не на улицу. Лейтенантик закашлялся, начал утирать глаза, приосел на пол, где не так душило дымом. Сквозь раскисший глиняный потолок бежало, в окна, завешанные плащ-палатками, стучал дождь, конина варилась медленно, жрать хотелось невыносимо. Тылы наши, как обычно в распутицу, отстали, и мы питались чем бог пошлет, громили немцев на привычном и всем надоевшем "бабушкином аттестате".

Мы доставали ножами и штыками мясо из коричневой пены и жевали его, жевали, но оно все равно не жевалось, трудно проталкивали сухие, несоленые комки конины, загоняли их, будто ненамыленные вехти, в себя.

- Большие потери были? - спросил новый взводный, чтоб завести с нами разговор.

- Погода плохая, - мрачно ответил Софронов. - Ешьте мясо, если голодные.

Новый взводный подцепил щепочкой из ведра кусок конины, подул на него, взял в рот и выплюнул на ладонь:

- Мясо без соли!

- Соли нет, - все так же мрачно отозвался Софронов. - Но у нас не всегда так худо бывает. Вот тылы подтянутся, за все дни хлеб выдадут, горючку, жиры... Э-эх!.. И соль. Тогда солить можно все. И старшину посолим. Заживо.

Младший лейтенант смотрел на нас ошалело, пытался что-то понять, но ничего пока понять не мог.

Он попытался снова есть конину и снова выплюнул ее на ладонь.

- Не могу. Непривычно...

- Привычка дело наживное. А ну-ка попытаю у кого...

Софронов все-таки добыл где-то щепотку соли, посолил кусочек черно-бурой конины, подал младшему лейтенанту, соленые пальцы облизал.

Мясо мы все же съели и недоваренное. Легли кто где, прижавшись друг к другу, в надежде, что к утру одежда высохнет на теле.

Ночью младший лейтенант выбегал из хаты под дождь, должно быть, блевать конина была старая, не уварилась и пахла потником.