— Сейчас двадцать минут двенадцатого, — сказал я.

Он шикнул на меня и закатил глаза, демонстрируя, с каким тщанием он прислушивается к своим молчащим часам.

Намек я понял. Хэллам открыл дверь еще до того, как я успел произнести: «Да, но я должен...»

Он шел за мной по прихожей, словно боялся, что я могу стянуть линолеум. Через верхнее окно над дверью падал свет, рисуя на каменном полу узор в духе Уильяма Морриса. На стене висел телефон-автомат с записками и старым неотправленным письмом, адресованным в налоговое управление, письмо было заткнуто за телефонные справочники. Одна из записок гласила: «Мисс Мортимер уехала по делу в Испанию». Она была написана губной помадой на обороте старого конверта.

В метре от пола на старых коричневых обоях зияли дыры. Хэллам поднял с пола консервную банку с надписью «Велосипедная аптечка» и узорами из ромашек и велосипедных колес, прищелкнул языком и поставил ее на первый том телефонного справочника.

За ручку входной двери он схватился двумя руками. На двери тоже висела записка: «Не хлопайте дверью, не будите людей». «Дейли мейл» и йогурт были на прежнем месте, с улицы доносился перезвон молочных бутылок.

Хэллам протянул мне свою безжизненную руку.

— Лучший специалист по ферментам, — сказал он.

Я кивнул.

— В мире, — сказал я, протискиваясь боком в полуоткрытую дверь.

— Дайте ему вот это, — сказал Хэллам, сунув мне в руку кусочек сахара в фирменной обертке «Лайонас».

— Семице? — тихо спросил я.

— Лошади молочника, мыслитель. Вон она. Очень добродушное животное. А если вы увидите Конфуция...

— Ладно, — прервал я его, спускаясь по ступеням на пыльную пышущую жаром мостовую.

— Боже, я же не вернул вам шиллинг, который опустил в газовый счетчик, — сказал Хэллам. В карман он при этом, правда, не полез.