Сребрянский зазевался, лодка заскрежетала днищем по песку.

– Правь, ворона! – громыхнул Феничка.

– А жизнь-ведьма, – продолжал Сребрянский, – сыграет прескверную штуку: все в попы пойдут.

– И вы пойдете? – спросил Кольцов.

– Я не пойду, – уверенно мотнул головой Сребрянский. – У меня своя линия… и меня с нее не свернешь!

За крутым поворотом реки начинался город с его домишками и церквами, словно прилепленными к крутым буграм. Послышались звуки бубна, балалаек, рожков. Из-за густых зарослей ветел выплыли с полдюжины больших, украшенных коврами и флагами лодок. Песельники и музыканты в ярких рубахах и шляпах, перевитых пунцовыми лентами, пели разудалую песню:

лихо выговаривали звонкие, заливистые тенора, и, дружно подхваченная, далеко по реке летела плясовая.

Большая, нарядно одетая компания сидела на скамьях, покрытых дорогими коврами. Это были гости богатого подрядчика и суконного фабриканта Башкирцева. Сам он, красивый, рослый, с бутылкой шипучего и стаканом в руке, стоял на носу передней лодки.

– Богословия! – гаркнул, когда лодки семинаристов поравнялись с веселой флотилией, и запел:

– Едят селедки, мерум пьют и Вакху дифирамб поют! – подхватил звонкий хор семинарских певцов.

Дружный хохот грянул на лодках: Феничка поймал брошенную Башкирцевым бутылку.

– Ба! Алеша! – увидев Кольцова, закричал Башкирцев. – Заворачивай к нам, ребята!

– О-ох! – пригорюнился Сребрянский. – Не по нашим зипунам боярские кафтаны…

– Не можем, Иван Сергеич! – отозвался Кольцов.

– Ко всенощной грядем! – отрываясь от бутылки, провозгласил Феничка.

9

По всему берегу, низко склоняясь к воде, росли старые ветлы. Солнце скрылось за городскими холмами, под ветлами сделалось сумрачно. На шатких мостках две мещанки колотили вальками белье.