Усевшись, она вытащила из пляжной кожаной сумки длинную коричневую сигарету и зажала ее губами, сложенными самым что ни на есть привлекательно-завлекательным образом.

Я усмехнулся, а девица, неправильно поняв меня и сочтя, что я слишком застенчив, чтобы начинать сеанс обольщения самому, спросила:

— Огоньку не найдется?

— Найдется, — ответил я, мысленно призывая ее папу и маму появиться в комнате. — Я на ночь кладу зажигалку рядышком.

— Темноты не боитесь?

— Просто не люблю сюрпризов.

Решив не очень церемониться, я достал из кармана зажигалку и плавно бросил ей. Четким движением она накрыла ее ладонью в воздухе, откинула крышку и провела колесиком по бедру. Вспыхнул огонек, а на коже остался тонкий красный след. Зажмурившись, она глубоко затянулась, потом открыла рот, давая облаку дыма окутать свое сильно накрашенное лицо, и наконец, сложив губы трубочкой, выдохнула последнюю струйку. От таких струек гибнет все живое на мили вокруг.

Кинула зажигалку обратно:

— Спасибо.

Я кивнул, мысленно моля папу и маму поспешить к нам и избавить меня от этого кошмарного видения. Жизнь благополучных людей сильно меня угнетает.

— А я знаю, зачем вы приехали, — сказала сестрица. — Насчет Мары.

— Верно, — согласился я.

— Она ведь в Нью-Йорке, да?

— А чего ее понесло в Нью-Йорк?

— Вот именно, Пенни, — раздался вдруг мужской голос. — Чего твою сестру понесло а Нью-Йорк? Может, расскажешь?

В гостиную вошел и плюхнулся на ближайший стул у окна отец семейства, крепко держа в руке высокий стакан, в котором плескалось что-то алкогольное. Чувствовалось, что, несмотря на довольно ранний час, он уже хорошо принял. И говорил, и двигался, и даже дышал он не то чтобы с трудом, а с явной неохотой тратить на это силы.

— Ее понесло в Нью-Йорк, милый папочка, чтобы отвязаться от этого потного жирного остолопа и его лавчонки, — не замедлила с ответом Пенни. — Она сбежала, потому что там жизнь поинтересней, чем в этой дыре, куда ты и сам забился, и нас всех за собой поволок, обдурив нас, как дурил раньше своих клиентов на бирже! Она сбежала, потому что невмоготу стало ждать, когда же ты наконец сообразишь, что пора просохнуть...