Впрочем, мне уже не было так паскудно. Я расстегнул ворот. Вокруг мало-помалу прояснялось, в хмари уже угадывалось скорое появление солнца. Да, скоро оно разгонит тучи, уймет ливень, город начнет отогреваться, а потом и накаляться, и всякая шваль оживет, выползет из своих нор. Глядишь, и подвернется работа бедному, но частному сыщику.

Я подъехал к газетному киоску через дорогу от моей конторы. Хозяйка его, по имени Фредди, обзавелась знаком «Стоянка служебного транспорта», чтобы не примазывались посторонние, и потому я в силу дружеских отношений всегда мог припарковаться. Разве что изредка место мое занимал полицейский патруль — в двух кварталах отсюда изумительно пекли пончики.

Фредди сильно за пятьдесят или уже под шестьдесят, росту в ней метра полтора, а весу — много больше восьмидесяти. Она крепка телом и духом, как мало кто в Нью-Йорке. У нее самый богатый выбор газет и журналов, и пакистанцы, контролировавшие всю торговлю периодикой в городе, ничего не смогли с ней сделать. Весьма и весьма примечательная особа.

Она уже тащила к обочине запрещающий знак, и я вылез из машины помочь ей.

— Ну что, красавец, как поживаешь? — спросила она по завершении операции.

— Ничего, спасибо. Побили вчера немножко.

— Ну да? Где же твой обидчик? В морге небось?

— Очень может быть.

— Чего ж ты крошишь людей налево-направо? Разве мама тебе в детстве не говорила, что это нехорошо?

— Что мне тебе сказать, прелесть моя? — С этими словами я вытянул из кипы газет «Дейли ньюс» и бросил ее на прилавок. Фредди, иная мои привычки, поставила рядом упаковку грейпфрутоного сока, а я добавил к этому бутылку V-8, надеясь, что она поможет мне продержаться утро. Я выгреб из кармана мелочь, а Фредди сказала: