- Это же не у нас, позвольте вам доложить... это на пятом, у Демина.

Замок взломали, и несколько человек протиснулись в комнату, служившую и кабинетом и спальней.

А рассвет уже осмелел. Он выбелил все четыре степы, заскользил по книжным стеллажам, отразился в стеклах шлемофона, висевшего над коричневым диваном, мимоходом, совсем небрежно, заглянул в пепельницу с горкой сплющенных окурков и только потом, когда были раздвинуты плотные шторы, осветил лицо лежащего на полу человека. Склеенные кровью седые волосы его были помяты, глаза неплотно закрыты. На лице застыло выражение успокоенности. Лишь в глубоких морщинах и в складках рта, упрямо сомкнутого, выпрямленного в решительную линию, - что-то скорбное, словно и за секунду до смерти не мог человек преодолеть ощущение обиды и горя.

- Батюшки! - причитала дворничиха, толстая женщина неопределенного возраста. - Да зачем же ты на себя поднял руку? И какой сатана толкнул тебя на это?

А уж какая была семья. Жена-то его покойная какая ласковая да добрая была! Да и сам он, Николай Прокофьевич, царствие ему небесное, золотой был человек. - Дворничиха мелко закрестилась и рукавом не то смахнула слезинку с обрюзгшего лица, не то только вид сделала, что смахивает. - Уж до чего тихий да обходительный был! Мухи не обидит. Даже не верилось, что летчиком был...

- Да. Здорово он в себя дербалызнул, - сказал простуженным голосом незнакомый жильцам этого подъезда человек. - А ну-ка разойдитесь, граждане! Ни к трупу, ни к вещам в этой комнате не прикасаться. Доктор, пожалуйста, произведите освидетельствование.

Плечистый лысый мужчина в шуршащем плаще осмотрел труп.

- Констатирую смерть от огнестрельного ранения в область черепа, флегматично заметил он. - Рука у покойника была довольно твердой. Ох уж эти мне сочинители, всегда что-нибудь отчубучат!