Люся пожалаплечами и ещё раз повторила: “Нет, какие же вы всё-таки дурочки!”.

Так иработали мы — сперва суматошно и бестолково, потому как не знали, что от настребуется, и боялись обращаться к врачам за разъяснениями. Раненые заметили этои принялись нам подсказывать. Особенно один из них — матрос из морской пехоты,которого все в палате звали просто Парфёнычем, наверное, потому, что у негобыло какое-то мудрёное имя — то ли Варфоломей, то ли Ксенофонт. К тому же онбыл старше всех по возрасту — ему подходило к сорока.

Парфёнычбыл мужичком справным. На тумбочке у него всегда царил порядок — ни хлебнойкрошки, ни табачной соринки. Постель аккуратно заправлена — Парфёныч не привык,чтоб за ним ухаживали, и всё старался делать сам. Он даже не просил менявыносить злополучную “утку”, и я думаю, не потому что стеснялся (будучидеревенским человеком, он и к таким естественным потребностям относилсяспокойно), а просто не хотел затруднять. И уж как он тут поначалу обходился,когда был ещё очень слабым после ранения, осталось для меня загадкой. Глядя нанего и слушая его окающий говорок, я почему-то всегда представляла, какой унего был до войны дом в деревне — крепко сбитый, с ладными хозяйственными постройкамии непременно с большой поленницей дров, сложенных полешко к полешку.

Парфёнычвзял под опеку не только нас с Лёлькой, но и моряков, лежавших рядом с ним, иэто была большая помощь для всех нас, потому что при таком огромном числераненых медперсоналу приходилось разрываться на части. Кровати стояли так теснодруг к другу, что мы с трудом протискивались между ними. Люди лежали даже вкоридорах — там, где позволяла ширина коридора или была какая-нибудь ниша. Араненые всё прибывали и прибывали.

Был средираненых один молодой парень — Борис, курсант из училища им. Фрунзе. Войназастала его на практических занятиях в Таллине. Во время перехода флота вКронштадт он дважды оказывался на тонущем корабле. Когда его подобрали из водыво второй раз, то ему никак не могли разжать руки — так крепко он вцепился вплавающий обломок ящика. Об этом Борис рассказал мне много дней спустя послетого, как попал в нашу первую хирургию с раной в груди и воспалением лёгких. Апервое время он был так слаб, что не мог говорить. Его кормили с ложечки.