Мужчина — высокий, чёрный, горбоносый, в военной форме — остановился и обвёл комнату жадным горящим взглядом. Я почувствовал лёгкий озноб, а мама встрепенулась и запричитала:
— Проходите, проходите, пожалуйста! Надо же, вы — тёзка моего мужа, подумать только! Проходите, ради Бога! Мы здесь люди временные…
Я стоял в дальнем углу комнаты, и одна лишь нелепая мысль не давала покоя: почему “мадам”? С какой стати? Мы ведь люди советские, а он тоже советский старший лейтенант интендантской службы, вон на плечах белые погоны…
Гумин театральным жестом пригласил маму присесть и произнёс короткую речь, явно приготовленную заранее:
— Мадам! Вы, очевидно, знаете, что моя семья расстреляна фашистами? Я только что демобилизовался. Жизнь продолжается. Так что…
— Ну что вы, что вы! — Мама зарделась от волнения и неловкости. — Мы всё понимаем… Мы временно… Мы освободим дом, не сомневайтесь… как только муж получит новую квартиру… Ради Бога!..
— Мадам! — перебил маму хозяин и укоризненно произнёс далее: — Дней семь-восемь я готов подождать. При высоком, прямо сказать, положении вашего мужа такой срок не должен показаться вам слишком коротким.
— Ой, вы знаете, Михаил Ильич, через две недели должны сюда приехать из России моя свекровь с двумя нашими дочерьми, они там школу заканчивают. Две недельки всего… И мы тут же съедем, можете не сомневаться!
— Не знаю, не знаю… — Гумин посуровел. — Честно скажу вам: через неделю приезжает Соня, моя новая живая жена; вы понимаете… Надеюсь, вы передадите мои условия вашему мужу?
Мама передала. И ровно через неделю мы покинули владения Гумина, перебравшись в другой, ещё не до конца восстановленный дом на окраине посёлка, совсем неподалёку от автомагистрали Минск-Москва, на улице Оршанской, воспетой позже ухажёрами моих старших сестриц.
Дом на Оршанской оказался сплошная прелесть! Мы словно вернулись в родную деревню: в доме три комнаты и русская печь на кухне, большой огород, просторный двор с колодцем, погреб с остроконечной “готической” крышей, громадный сарай, где вскоре поселились корова Зорька, кабан Васька и мои весёлые ушастые крольчата, которых я однажды так неосторожно перекормил клевером… Никогда, никогда больше мы не жили так просторно, так согласно — и так счастливо.