Рядом безрукий парень, как оказалось, вроде бы её брат. Я довольно сносно настропалился к этому времени говорить по-польски. Выяснилось, что Тереза, так звали девушку, и её брат Юзек — беженцы из Варшавы. Я с ней разговариваю, глаз от неё не могу оторвать и вдруг чувствую, что засыпаю. А она смеётся: “О, пан Владек спать хочет!”. Я ушёл в свою комнату и сразу провалился в глубокий сон. Проснулся от команды: “Подъём!” Через 30 минут посадка на автомашины! Я влез в шинель, надел рюкзак, бросил автомат на грудь, — меня торопят, а я бегом к комнате, где была прекрасная паненка. И она как раз выходит из комнаты: “Ой, пан Владек отъезжае?”. “Так, Тереза, так”, — отвечаю. И тут она охватывает мою шею руками — а автомат на груди мешает — и начинает меня целовать, приговаривая: “Владек, Владек!”. Я, ничего не соображая, как в дурмане, пошел к машинам. А ведь мог дать ей номер своей полевой почты… Ну да что я в те свои 16 лет, тем более на фронте, знал и понимал в любовных отношениях?

А теперь последний фрагмент из воспоминаний Владимира Николаевича.

В Германии, особенно сразу после окончания войны, в войсках случалось всякое. Бывали случаи и бандитизма, и грабежей, и грубейших нарушений дисциплины с вызывающим неповиновением командирам. Видел я и изнасилованных, истерзанных немок. В армии ведь всякий народец был. Да и дух мщения гитлеровцам был очень силён в войсках — почти у всех солдат и офицеров были погибшие родные и близкие, разрушенные дома, сожженные села, деревни. Так что в какой-то степени ненависть к немцам наших солдат можно было понять. Но с победами всё явственнее стали проступать признаки разложения, прежде всего морального, в некоторых частях. Солдаты напяливали на гимнастерку “реквизированные” у немцев гражданские пиджаки, какие-то кофты, на руку, а то и на обе, нацепляли по десятку часов. Да и “фронтовые сто грамм” кое-где переходили в буйные пьянки, порою с непредвиденными последствиями и чрезвычайными происшествиями.