- А как ты заметил, что тебя заподозрили?

- Слушай. Объявился у нас полицай, Митька. Не местный. Откель взялся, хрен его знает. В кажную избу залезал, высматривал, вынюхивал. Правда, пальцем никого не тронул. “Стучать” к оберштурмфюреру бегал, господину Плешке. Через это много людей пострадало. Один за моток кабеля телефонного, другая за Гитлера - ругала здорово, еще один мужик - за листовку, за иконой держал. Всех в район сволокли, в комендатуру. И - с концами.

По рассказу Ивана Максимовича, этот Митька стал к нему цепляться. Почему, мол, никто тебя не ругает, даже заглазно? Немцев честят, полицаев тоже, а тебя - нет. Заодно вы все. Раза два попрекнул старшим сыном, Михаилом: знаю, красноармеец он. Вроде невзначай упомянул младших, Петра и Груню: где-то они, не знаешь? Партизанят небось? Поначалу Митькины вопросы походили на дружеские подковырки, но однажды, когда Иван Максимович возвращался от заветного камня, а лазил он туда по глубокой заснеженной промоине, Митька его подкараулил.

- Где ты так извалялся? Или перебрал?

Иван Максимович притворился выпившим, послал Митьку куда подальше. Тот и пошел… к своему фрицу.

Эсэсовец вызвал Ивана Максимовича рано утром. Лежа на походной раскладушке, лениво спросил:

- Зачем на передовую ходил? Убежать хочешь к русским?

Иван Максимович клялся и божился, что такое ему и в голову не приходило. Хлебнул лишнего, черт попутал. Заблудился. Плешке не поверил, сказал с угрозой:

- Мы еще поговорим. Пока наступление не отобьем, из дома ни шагу.

Однако Иван Максимович ослушался. Дня через три воспользовался ночным затишьем на фронте, сползал к своему камню, оставил записку с условной закорючкой. А вернувшись и увидев у своего крыльца Митьку, понял: крышка.