Он с таким нажимом, точно против воли отчеканил это "нет", что я понял: Семенова уже нет в живых.

- Ванюша наш, - повторил Кураев. - Идем мы, и вдруг фриц из куста шасть! Стонет, тихонько этак стонет, будто ребенок... Мы думали - с перепугу. И шатается... Мы его прибрали, конечно... А потом, как притащили, смотрим: кончается. Вот тебе и "язык"!

Кураев встал, провалился куда-то за топчан, в полумрак, и возник с полушубком в руках. Кровь темнела на полушубке широким галуном.

- Спирту хотели дать из фляги. Где там!..

- Короче, - вставил офицер.

- Виноват я, - бросил Кураев и вздохнул.

Командир хлопнул себя по колену.

- В чем ты виноват? Толкует немой с глухим! Я скажу вам. - Он повернулся ко мне. - Раненого они схватили. Смертельное ранение.

- Точно, - подхватил Кураев. - Откуда же иначе кровь? Его кто-то ножом...

- Кто же полоснул перебежчика ножом?

- Свои ж прирезали, - сказал офицер.

На уголке газеты он нарисовал передний край. Дело было недалеко от немецкой траншеи, шагах в тридцати. Какой-нибудь заядлый фашист следил за этим перебежчиком, пополз вдогонку и пырнул тесаком. Обчистил карманы - и живо обратно... Ни солдатской книжки, ни бумажника с деньгами, с карточками родных не оказалось.

- А листовка где? - спросил я.

- Пропуск только, - молвил Кураев. - Не целиком листовка. Он отрезал конец...

- Тащи музей свой, - вставил кто-то.

И впрямь музей был у Кураева. Из деревянного сундука он извлек банку из-под американской свиной тушенки, отогнул крышку. На свет появились два железных креста, "Демянский щит", который давался немецким солдатам за сидение в демянском котле, осколки причудливой формы, немецкая пуговица, вырванная с куском зеленого шинельного сукна. И, наконец, то, что Кураев назвал пропуском.

"Эта листовка служит пропуском для перехода немецких солдат и офицеров в плен Красной Армии", - значилось на узенькой полоске бумаги по-немецки и по-русски.