У Иванова не только музыкальный стих, но и музыкальная логика. Отсюда — впечатление подлинной магичности, никогда не достигаемое легкими романсами. Романс, становящийся заклинанием, перестает быть романсом.

Иванов же, собственно говоря, только и делает, что заклинает — читателя, себя, судьбу, поэзию.

Добра и зла, добра и зла В ней неразрывное слияние. Добра и зла, добра и зла Смысл, раскаленный добела.

Или:

И вижу огромное, страшное, нежное, Насквозь ледяное, навек безнадежное, И вижу беспамятство или мучение, Где все, навсегда, потеряло значение, И вижу — вне времени и расстояния — Над бедной землей неземное сияние.

С каким упорством, с какой тщательной постепенностью превращает Иванов своим колдовством — своим мастерством — одно понятие в другое, изменяя его не только внешние признаки, но и его тайный смысл и вместе с тем оставляя его одновременно прежним.

И тьма — уже не тьма, а свет. И да — уже не да, а нет.

Подлинная магическая операция. И не в таком же ли превращений тьмы в свет и утверждения в отрицание — содержание всей поэзии Иванова, развитие его темы. Не случайно он начал со стихов о «романтическом» лебеде, а договорился в «Розах» до страшного восклицания: «это уж не романтизм! Какая там Шотландия!» Не случайно он непременно шлет благословения, за которыми таятся ужаснейшие проклятия («Хорошо, что ничего, Хорошо, что никого» — «И деревья пустынного сада широко шелестят никому» и т. д.).

Отрицание, опустошение нужны Иванову не для декадентского самоупоения, во всяком случае, не для него одного. Только таким путем может он прорваться в музыкальное утверждение. Жизнь не прощает плачущую Золушку, прощает только «уходящая в ночь», «не нужная больше» музыка.