– Печатайте без.

В редакции люди недовольны: зачем Залыгин уступил? Они знали четко: нельзя уступать! А я не знал, кто выиграет, какие силы, – те, кто выступает против цензуры, или те, кто за нее? Вот какие мы все еще сильные, взяли и прекратили выпуск журнала! Выходил и не будет выходить. Я надеялся, что буду выходить, и выходить с Солженицыным. Позже мой друг, профессор Джеральд Миккельсон (Канзас), рассказывал:

– В США многие считали: в СССР предел гласности достигнут. Далее – партия ни на шаг не отступит.

Еще Джерри говорил:

– Залыгин напечатает не только Нобелевскую речь Солженицына, но и “Архипелаг”. Если бы он на это не надеялся, он ушел бы с поста главного редактора. Зачем-то он этот пост принял?

Ну а дальше возникла неожиданность, без которой никак ведь и не могло обойтись, но я о ней не подумал: Солженицын возник.

Возник сам Солженицын. Как всегда неожиданно и решительно: ничего не печатать (после “Речи”), ни “Раковый корпус”, ни “Круг первый”, ничего, только “Архипелаг Гулаг”.

Мы перезванивались, переписывались, я уговаривал А.И.:

– Будем действовать эволюционно: сперва “Корпус”, затем “Круг”, “Август”, вот и дойдем до “Архипелага”.

А.И.:

– Нет и нет! Ворота надо распахивать сразу и настежь! Распахнем – тогда мы хозяева положения, а станете действовать осторожно, исподволь – вас замотают. Одним словом: я даю разрешение на публикацию “Речи” и на “Архипелаг”. И ни на что другое.

Думал я думал: а Солженицын-то прав. И стал я двигать “Архипелаг”. Публикация “Речи”, спустя короткое время, прошла как-то даже и незаметно не только для редакции, но и для общества. Никто не расценивал эту публикацию как событие, как победу, победой мог быть только “Архипелаг”.

Беседовал с Солодиным. Он спрашивал:

– Вы сами-то “Архипелаг” читали?

– Нынче читал. И раньше читал. Одну ночь.

– В самиздате надо было читать. Вот тогда-то вы поняли бы, что это такое. Для партии и для советской власти. А сейчас уже не понимаете.