Примерно в таком вот духе мы объяснялись: я объяснял, что лучше, а что хуже для него, для армии, он – что лучше, что хуже для меня, для журнала и прессы: не дай Бог журнал исполнит какую-то неблагородную роль!

Так мы и расставались всякий раз.

Я:

– Будем печатать.

Стефановский:

– Еще раз прошу – взвесить все “за” и “против”. Не ошибитесь!

И вот еще что: в армии-то у них тоже был раскол. Уходил Стефановский, и раздавались звонки (от полковников военной прессы):

– Ну как? Когда же вы будете публиковать “Стройбат”? Ждем не дождемся!

И еще плюс ко всему: во все эти дела без конца встревал Каледин. Он ходил по военному начальству, звонил, писал, требовал, а главное – скандалил.

Самым невероятным, на мой взгляд, его поступком был такой.

Зайдя ко мне, он увидел на столе мое письмо начальнику Политуправления. Он его списал и послал адресату за своей подписью.

Адресат, получив одно и то же письмо за разными подписями, звонит мне:

– В чем, собственно, дело? С кем, собственно, мы имеем дело – с редактором журнала Залыгиным или со стройбатовцем Калединым?

Я приглашаю Каледина.

– Что вы делаете?

– А мне так интересно. Я же не совершаю никакого преступления? Я вправе действовать по своему усмотрению!

– Тогда действуйте – пробивайте вашу вещь сами, без моего участия!

– Нашли чудака! Без вашего – не выйдет!

Десять раз я вспоминал роковое начало “Стройбата”. Дело в том, что повесть чуть ли не под таким же названием сначала принес нам Илья Ойзерман-Касавин. Очень неплохая повесть. Мы ее отредактировали, поставили в номер, и тут пришел Каледин, принес свою вещь.

Я сказал:

– У нас уже есть такая же. Уже стоит в номере.

Каледин:

– Того парнишку с номера снимите, а меня поставьте.

– Почему?

– Потому что моя повесть лучше.

– Откуда вы знаете?

– Знаю. Лучше меня никто не напишет! К тому же я – автор “Смиренного кладбища”, а кто такой мой конкурент? Кто его знает?