Олег проснулся. Я зашел к нему. Он сейчас же сказал: "Как я рад тебя видеть, куда ты едешь?" Я ему сказал. Он спросил: "А ты рад ехать на войну?" Потом спросил, по-видимому, не желая, чтобы другие поняли: "Comment vont les affaires?" {Как идут дела? (франц.)} На мой благоприятный ответ он сказал: "Dieu merci" {Слава Богу (франц.)}. Тут же стояла сестра. Он попросил дать ему поесть. На столике в блюдечке стояло мороженое, но совсем растаявшее. Сестра хотела принести свежее, но он попросил именно это растаявшее мороженое. Когда сестра дала ему попробовать, он сказал: "Это невкусно", и сестра принесла свежее мороженое. "Вот это вкусно"; но, покушав очень немного, сказал: "Довольно", взял платок, обтер себе рот и грустно на меня посмотрел. Затем он откинулся назад, и уставил свой взор в потолок, и глубоко вздохнул. Стоявший рядом доктор быстро схватил его руку, чтоб узнать пульс. Олег как будто очнулся и спросил: "Как пульс?" "Хороший", — был ответ доктора. "Сестрица, сестрица, — позвал Олег, — скандал! — И, обращаясь ко мне: — Je te demande pardon, mais je crois que je vais vomir" {Прошу прощения, но я думаю, что меня сейчас вырвет. (франц.)}. Видя, что я стесняю его, я вышел на минуту и скоро вернулся.

Проф[ессор] Оппель сидел у него и утешал: "Мы скоро его поправим, мы теперь молодцом". Олег улыбался. Мне пора было ехать. Простился с ним. "Que Dieu te garde {Пусть Бог тебя хранит. (франц.)}, спасибо, что заехал ко мне. Всего хорошего". Пожелав ему скорее поправиться, я вышел. В соседней комнате я нашел ген[ерала] Ермолинского. Мы оба молча посмотрели друг на друга. Не жилец Олег. Как ни утешали нас доктора, но достаточно было на него посмотреть — ни кровинки в лице. Цвет восковой белизны. Несмотря на страшную рану, никаких страданий. Темпер[атура] 36,8, пульс 160. Проф[ессор] Цейге говорил, [что] лучше бы он страдал. Ему впрыснули накануне морфий, но это оказалось излишним. Он не только не чувствовал боли, но и не сознавал серьезности своего положения. В его улыбке, разговоре было столько простоты, что казалось, он не хотел признать, что умирает за отечество. Свой поступок как будто он считал в этой огромной войне столь незначительным фактом, что не стоит об этом и говорить. Он даже ни разу не говорил о Георгиевском кресте