Нет, никогда не умрет нетленный. Я за него умру.

Вторую фразу можно было бесконечно варьировать. Например: мы тлен, мы прах, мы смерть. Или: мы страдание, смерть, ничто. Мы заброшенность, страх, страдание, смерть… Можно сформулировать мою мантру в терминах Шанкары: волна тождественна океану, но океан не тождествен волне. Волна исчезает, океан вечен. Я как волна исчезну, я как океан не рожден и не умру…

Однако первую фразу мне не хотелось менять. Наверное потому, что язык Евангелия вызывал во мне больше откликов. Что за этим стоит? То, что наша душа — христианка? Или то, что я вырос в России, а не в Индии или Японии, и больше читал Достоевского, чем Тагора? Не знаю. Но мне легче почувствовать глубину бытия, если она хотя бы отчасти выражена как личность, как Я:

Мы вышли из ничто, уйдем в ничто. И надо нам без ничего остаться, Чтобы почувствовать, что мы есть Кто-то… Все, что мы видим, — что-то. Но мы сами!.. Кто видел нас без ничего — Без плоти? Или кто видел во плоти, сквозь плоть, Того Кто плоть творит, как мастер платье?.. Никто не сотворен. А только нечто Сотворено, А Некто Есть Творец. И Он во всем И Он в ничем Равно один и тот же. И если я есть Некто, а не нечто, То я уже не в силах умереть. И наша смерть есть отторженье нас Ото всего, Но не от нас самих…

Смысл моей мантры (так же как смысл стихотворения Зины) ни в какое вероисповедание не укладывался.