Последний поезд в Гавр отправлялся через двадцать минут. Времени на оформление документов у меня практически не было. Все же я успел выправить паспорт и без малого через час пересек западную границу нашей страны.

Моими соседями по купе оказались: китаец, какой-то шейх из арабских эмиратов, молоденькая блондинка, говорившая по-румынски, и овцевод из Харманлийского края. Между овцеводом и китайцем завязался оживленный спор о кровожадности полевой мыши. Китаец путешествовал с саквояжем, набитым такими мышами, так как он собирался отомстить тигру из дортмунского зоопарка. Овцевод упрямо стоял на своем, заявляя, что тигр не подпустит к себе ни одной мыши, не говоря уже о китайце. Китаец разобиделся и сошел с поезда в Белграде под тем предлогом, что ему необходимо пополнить запасы провианта для мышей. После остановки в Триесте, когда китаец так и не появился, овцевод преспокойно перебросил мышей в свой чемодан и заснул.

Мы с блондинкой курили в коридоре, ветер развевал наши волосы, телеграфные столбы мчались мимо, наши сердца бились в одном ритме. Нам предстояло провести вместе еще две ночи, а когда они пролетели, мы, держась за руки, ступили на платформу гаврского вокзала. Хотя блондинка втюрилась в меня по уши, она тоже выразила желание прикоснуться к Марлону Брандо.

Мы поднялись на палубу теплохода поздним вечером, а когда рассвело, увидели, что это настоящий плавучий дворец. На второй день нашего плавания меня прихватила ностальгия. Я сел и написал письмо жене. Выложил все начистоту насчет китайца и овцевода, заклеил конверт, сунул его в бутылку из-под кока-колы и бросил за борт. Вскоре я увидел, что в том месте, куда упала бутылка, вынырнула атомная подлодка без опознавательных знаков.

Вернувшись в каюту, я застал в ней мужчину в темных очках, рывшегося в моем чемодане. Он был настолько ошарашен моим появлением, что веер пуль, выпущенных из его бесшумного пистолета, не задел меня. Я подождал, пока он разрядит и вторую обойму, и когда пистолет выпал из его дрожащих рук, спросил его: