Вот таким упорством самоотдачи полны записки второй части. Они предельно искренни, в них нет ни намека на ту условность, с какой рождается искусство слова. Но сила их выразительности так велика, что не всякому искусству помериться с ней. Это – человеческий документ.

За последнее время у нас в моду вошло писать о «местах заключения». Пишут по-всякому – с критикой и без критики, с сердечным уменьем находить всюду искорку человечности, как находил их издавна простой народ в арестанте, и с холодным гневом осуждения страшной лагерной действительности. Почти каждая книга, написанная на эту тему, отдает дань и целительной роли труда в заключении. Но до сих пор мне просто не пришлось увидеть в этих книгах – или хотя бы почувствовать – разницу между действием труда на уголовника в новых, социалистических условиях и в условиях старого мира. Труд был в них изображен «вообще» как абстрактно целительный, сам по себе, в своем процессе, в сумме движений, направленных на практический результат. Но труд, может быть, больше, чем любое другое действие человека, есть особое, всегда общественное явление; он не может не быть окрашен качественно, теми красками своего общества, которые, как узор на знамени, цвет на флаге, связаны с характером социального строя своей страны. И вот главное, что привлекает в дневниках Серого Волка, что представляет для нас наибольший интерес в них, – это яркое, ясное, убедительное впечатление особенности труда в нашей стране, как нового в своем качественном различии от труда в стране капитализма и от абстрактного труда вообще. Автор, конечно, совсем не думал подчеркивать эту разницу. Возможно, он и сам ничего о ней не знал. За долгие годы в тюрьмах он, правда, научился мыслить и приобрел умение обобщать, но его обобщенья еще очень наивны, почти детски по своему примитивизму. Показать значение и роль нашего труда сумел не он сам, а та бесхитростная наглядность, та фиксация правды, которая двигала его пером подчас независимо от авторского сознания.