Шапошников, сидевший напротив, заметил, как осунулся их комдив за эти дни, и под глазами появились тени.

- Как настроение у бойцов, Васильчиков? Да, с речью товарища Сталина от третьего июля ознакомили?

- Ознакомили, товарищ полковник. Настроение в полку боевое. Люди стали серьезнее за эти дни. За моральное состояние полка ручаюсь, - твердо сказал Васильчиков.

Он был уверен, что расстрелянные вчера перед строем четверо бойцов, к всеобщему стыду кадровых, призванных, правда, из Западной Украины, были последними трусами в полку. Эти самострельщики сами выкопали себе просторную могилу на четверых и молча и покорно встали спинами к строю. Трупы расстрелянных быстро закидали землей, могильного холмика делать не стали.

- Готовьтесь к бою. Как говорится, ни пуха... Завтра, впрочем, тринадцатое июля. Все свободны. Шапошников, на два слова.

Они вышли из блиндажа.

- Ты сегодня с Ереминым говорил... - Гришин тронул Шапошникова за рукав. - Впредь остерегайся докладывать такое. А то могут не только в преувеличении сил противника обвинить, но и в паникерстве. А это, сам знаешь, чем грозит, пусть и на фронте. Понял меня? А так - надеюсь на тебя, учти. Связь всю проверил?

- Все на месте, товарищ полковник.

- За тобой Малых дивизион поставил. Свяжись с ним, договорись о взаимодействии против танков. Петр Никифорович, - позвал Гришин подошедшего Канцедала, - я к Малыху, а ты давай к Смолину. Дорогу не забыл? И завтра будь там.

Фигуры Гришина и Канцедала исчезли в темноте.

Сгущалась июльская ночь, короткая, но темная...

- Товарищ капитан, - услышал Шапошников тихий голос сзади.

- Степанцев? Где сейчас ваши люди? Давайте их всех сюда поближе к штабу, и без моего приказа никуда, и сам чтобы под рукой был. И смотри за хозяйством Татаринова.

Лейтенант Александр Степанцев был командиром химического взвода полка. Немолодой, семейный, небольшого роста, но крепкий, очень подвижный.