Это свойство его характера. Самурайская, вероятно, черта: мыслить стратегически и устраивать всевозможные коллизии. Он постоянно что-то придумывал и делал так, чтобы замысел состоялся. Не скажу, что Кава обладал каким-то особенным художественным мышлением, но вот интригу он создавал мастерски.

И знаешь, что прикольно в моем случае? Инициатива исходила от Кавагое (это, правда, позже выяснилось), но пригласил меня в «Машину» Макар. Однажды он ко мне подошел и сказал: «Честно говоря, при всей своей неповторимости, пою я скверно. Не хочешь ли прийти к нам в группу вокалистом?» Кава его, видимо, сумел зачморить. Он мертвого заебет. С Сережкой хорошо было отдыхать. Он ужасно смешной. Но работать с ним стоило осторожно. Легко было попасться на идею, а через секунду почувствовать, что тобой уже манипулируют.

На предложение Макара я нагло согласился. У меня какие-то свои песни тогда, кажется, уже имелись, но это все ерунда. В «Машине» я ничего своего не исполнял. Какие-то глупости показывал на репетициях, но до исполнения их на сцене не доходило, а я и не настаивал. Материала у «Машины» хватало, и мы довольно плотно репетировали. Нужно было и притереться друг к другу, и тональность для меня во многих песнях была достаточно высоковатой, я буквально усирался. Но, кое-как справлялся. Во всяком случае, считал, что сдюживаю. Это хороший тренаж для меня был. Я учил тексты, мелодии, ритмические нюансы, особенно с приходом из «Високосного лета» Сашки Кутикова. У него было очень много каких-то теоретических клише, уже почти профессиональный подход к делу, осознанные требования к исполнительству и, естественно, на меня все это свалилось.

Я был в «Машине» свободным вокалистом, то есть просто стоял на сцене с микрофоном. Вернее не стоял, а выделывал разные коленца, «работал Элвисом». В «Машине», кстати, ни до, ни после меня освобожденного вокалиста не было.