Он же отчасти японец, и мы в свое время решили, что у него половина башки – японская, а другая – советская. И эти половинки никак не могут друг с дружкой договориться. Поскольку Россия никогда не догонит Японию, даже если Япония будет бежать России навстречу. Кава талантливый мужик, но, к сожалению, он всегда разбрасывался. Если ему в руки попадала, допустим, раковина, он и на ней готов был играть. Каждую свою придумку Японец пытался на практике проверить: подходит – не подходит. Причем, происходило это примерно так: Кава говорил: «А давайте в эту песню такие-то вот барабаны зашарашим…» Если вариант получался хреновым, то Серега объяснял неудачу не тем, что идея была ошибочная, а тем, что кто-то из партнеров играть не умеет.

Ко времени, когда у них возник совершенно жуткий конфликт с Макаром, мне уже надоело находиться в «Машине». Я искал повод, чтобы свалить. И тут, батюшки мои, отличная ситуация для этого создалась. Тогда мы с Кавой сделали «Воскресение». Потом, правда, тоже разбежались.

Я пришел в «Машину», когда это была чистая самодеятельность. Представить себе, что, не имея музыкального образования и исполняя песни, которые разительно отличались от всего, что звучало на официальной эстраде, мы сможем этим зарабатывать, было абсурдно. Просто мы были молоды, красивы, нам не светила большая популярность, но играть вместе было интересно.

А в 79-м я пресытился «Машиной». Мне стало неинтересно. В таких случаях я всегда ухожу. Захотелось найти какие-то новые возможности. Почувствовал, что многое упустил. Скажем, мимо меня просвистело время панка. Пока мы там, в 1976-м, на репетициях на одной струне играли «Дом восходящего солнца», придумывали песню «Марионетки», в мире уже вовсю «Секс Пистолз» колбасили «God save the Queen». Понимаешь? А нас это как-то миновало. Информационный голод, конечно, существовал. Всё, что поступало нам в то время из музыки, так или иначе все равно крутилось вокруг попсы. «Битлз» – попса. «Лед Зеппелин» – тоже попса, все-таки, согласись. Если это собирает стадионы, сопровождается огромными тиражами пластинок – это попса. Это не индепендент. Поэтому рассчитывать особо было не на кого. Но так получилось, что я неожиданно увлекся совершенно другой музыкой. Начал слушать джаз, странный джаз-рок, «черную» музыку. И мне стало как бы не в кайф продолжать то, что мы делали четыре года в «Машине».