Когда Андрей Иванович начал говорить, я все же был и удивлен и смущен - уж очень лестные слова произнес он в адрес нашей дивизии.
- Учитесь, мотайте себе на ус, товарищи, - сказал он, обращаясь ко всем. - Так вот и надо действовать в боевых условиях. И я вижу, что сто пятидесятая именно так и будет воевать. Учение хоть и показное, да без показухи. Чувствуется, что люди дисциплинированны, обучены, а боевое управление на высоте. Спасибо, Шатилов, - обернулся он ко мне. - Получишь сто наручных часов - для отличившихся бойцов и командиров.
Потом Еременко спросил Юшкевича:
- Сколько у вас в резерве солдат и сержантов?
- Тысяча восемьсот человек.
- Передайте их сто пятидесятой дивизии.
- Есть!
- А у нас в резерве сколько? - обратился он к сопровождавшему его полковнику из штаба фронта.
- Две с половиной - три тысячи.
- Тоже передать Шатилову.
Такой итог разбора был для меня приятнее любой, самой горячей похвалы.
Командующий фронтом уехал, но Юшкевич не торопился отпустить нас. Стоя на склоне и поглядывая на нас снизу вверх, он сердито заговорил:
- Учение учением. Что хорошо, то хорошо. Но успех одной дивизии не оправдывает серьезных упущений в службе войск, которые еще имеют место в нашей армии. - И командарм принялся рассказывать о недостатках, вскрытых в одном из полков, где были допущены грубые нарушения в полевой службе.
Закончив, он подошел ко мне:
- Ну, Шатилов, и от моего имени спасибо. Не подвел. Бывай здоров, - и крепко пожал мне руку.
Конец затишью
На следующее утро, когда я, сидя в своей землянке, пил крепкий чай, мой ординарец Горошков приоткрыл дверь и доложил:
- Товарищ командир, к вам полковник пришел.
- Наш?
- Нет.
- Ну, зови.