Полный, братцы, ататуй, Панихида с танцами! И приказано статуй За ночь снять на станции.

(Курсив мой. — Ю. К.)

Эта песня о разрушении «статуя» замечательна во многих отношениях. Здесь не только кинематографическая зримость и далеко идущая многозначность детали, но и совершенно неожиданный поворот темы, приближение к подлинному трагизму. Бывший зэк, которому, конечно же, не занимать впечатлений, переживает крушение истукана, как самое страшное событие в жизни.

Храм — и мне бы — ни хрена, Опиум как опиум. А это ж — Гений всех времен, Лучший друг навеки! Все стоим, ревмя ревем — И вохровцы, и зэки.

(Курсив мой. — Ю. К.)

Две последние строчки настолько просты и точны, что могли бы служить эпиграфом ко всей той чудесной эпохе…

Впрочем, отчего же только к той?

И сейчас где-нибудь в Саратове или Саранске, где в безумной очереди за колбасой люди, пока дойдут до прилавка, прочитывают по три романа Петра Пpoскурина — подойдите поближе, послушайте разговоры. Там не только ропота вы не услышите или хоть какого-то сожаления — там звучат проклятия современной сытости, которая всех развратила и разбаловала, там ревмя ревут и вохровцы и зэки (каждый — и то и другое зараз) по тем временам, когда было еще хуже, что, естественно, означает лучше, и когда тиран был настоящим тираном, а не то, что не разбери-поймешь…

Нет, то была не ложь и почти не метафора: он и есть подлинный наш отец, а мы — его сукины дети…

И еще: об использовании Галичем бранных слов, всяческих там нецензурных выражений. Он и здесь проявляет безусловный вкус и никогда не тратит такие слова впустую, только ради свободы на всю катушку. И поэтому они у него не назойливы, а всегда необходимы и всегда работают.