Две женщины, одна современного бальзаковского возраста (классический бальзаковский возраст – тридцать лет), другая, по современным же меркам, вполне взрослая (в двадцать лет ты уже старая дева), сидели в Одессе, на бульваре, слева от Дюка, если смотреть из города, и справа, если смотреть с Потемкинской лестницы, на скамейке с видом не на море, а на зубную поликлинику и молчали.

– Я его люблю, и он меня любит, – прошептала, наконец, Рита.

Очень хотелось Анне Эразмовне взглянуть ей в лицо, такое юное и прекрасное, но она постеснялась.

После этих слов дело пошло веселее, все-все рассказала Рита Анне Эразмовне. Ребенок очень нуждался в носовом платке, и в каком-нибудь романе героиня вытащила бы его, белоснежный и надушенный, из сумочки, но не только платка, но и сумочки не было у Анны Эразмовны.

Был полиэтиленовый кулек, в котором лежали еще три, разных размеров, на случай базара, а с носовым платочком была напряженка.

Ужасные вещи рассказала Ритуля. Андрей безумно ревновал мать и ненавидел Георгия. Он и бабушку ненавидел, считал, что, если бы не она, родители были бы вместе, и никакой Георгий вообще бы не появился. Когда мать гуляла с Жорой, он следил за ними, провожал до его дома (часто вместе с Ритой), стоял на улице и ждал, пока Люба выйдет.

– На него было страшно смотреть, – сказала Рита.

– И что, так вы и шли за ними, и они вас не замечали?

– Я, когда с Андреем гуляю, тоже никого не замечаю.

Что ж, это было понятно. Влюбленным нет дела до этого мира. Вы считаете, что вокруг полно народа, а они уверены, что вокруг вообще никого нет. (По библиотеке гуляла байка о том, как начальство, узрев целующуюся парочку, возмущенно воскликнуло: «Это просто сексопатологи какие-то!»).