Разговор в трамвае (метро, троллейбусе, электричке):

— Что это вы читаете?

— Коэльо.

— Перевод хороший?

— ???

Или такая сцена: сидит в парке человек и держит в руках раскрытыми сразу две книги. Одна — французский роман в русском переводе. Другая — он же в оригинале.

Сличает, сравнивает, делает пометки…

И диалог, и сценка, согласитесь, мало правдоподобны. Да, в узком кругу можно услышать:

— Прочтите N. Перевод бесподобен.

— А кто переводил?

— X. Очень удачная работа.

Но в очень узком. Вообще же, читатель, в большинстве своем, не делит книги на русские и переводные. Написаны по-русски (даже если и не вполне по-русски) — значит, русские.

Да и мы, почтовые лошади просвещения, когда в детстве читали Майн Рида, или Жюля Верна, Стивенсона, или Дюма, смотрели разве, кто переводчик? Всем — и читателям, и зрителям — куда интереснее, что написано, а не как. Сравните тиражи “что” с тиражами “как” — и почувствуйте разницу.

Что из этого следует? Что читателю совершенно все равно, как мы переводим. Поэтому, между прочим, — и издателям тоже. Верно, не всем, но многим. Ему, издателю, важно, чтобы переводили, во-первых, дешево, во-вторых, быстро. Если раньше нам с вами платили за то, что мы смотрим в словарь, то теперь платят, чтобы не смотрели.

Не все равно товарищам по несчастью — при возможности коллеги не преминут заглянуть в оригинал, если он доступен, да и русский текст исследуют в увеличительное стекло. Не все равно студентам, которых мы учим этой странной, безымянной и недоходной профессии. То есть и им было бы все равно, не требуй мы от них найти “подходящий русский эквивалент”, да и про оригинал не забывать.

Справедливость восторжествовала. Мы стали наконец теми, кто мы есть. В лучшем случае — невидимками.